Экранизация Мориса Филлипса переносит историю доктора Джекилла из викторианской готики в пространство клинического эксперимента. Джон Ханна исполняет роль уважаемого лондонского врача, который постепенно превращает свои поиски лекарства от человеческих слабостей в личную зависимость. Начало показывает, как академический интерес сменяется навязчивой идеей. Дэвид Уорнер в роли доктора Ланьона выступает не просто как старый товарищ, а как голос здравого смысла, пытающийся остановить коллегу до того, как будет поздно. Развитие событий идёт через лабораторные записи, ночные переходы по пустынным переулкам и медленную утрату контроля над собственным телом. Постановка сознательно уходит от карнавальных превращений. Смена личности показана как физически мучительный процесс, где дрожат руки, сбивается дыхание, а в зеркале появляется чужой, немигающий взгляд. Мистер Хайд лишён театрального злодейства. Он скорее отражение подавленных импульсов, которые годами копились под слоем приличий и научных догм. Камера работает с тесными кабинетами, рядами пыльных склянок и тяжёлым воздухом, где каждый вздох кажется последним. Рядом с главными героями оказываются пациенты, слуги и случайные знакомые, чьи жизни невольно вплетаются в опасный опыт. Картина не пытается выносить моральные приговоры. Она просто наблюдает, как граница между лечением и саморазрушением стирается, когда учёный решает стать главным подопытным. Зритель остаётся в напряжённом ожидании, понимая, что реальная угроза исходит не от внешних обстоятельств, а от уверенности в собственной непогрешимости. История движется к неизбежной кульминации, но держится не на спецэффектах, а на тихом дискомфорте перед тем, что может скрываться внутри человека, привыкшего всё контролировать.