Драма 1915 года выпуска, снятая Гарином Ованнисяном и Алеком Мухибяном, начинается в прохладных стенах лос-анджелесского театра, где режиссёр пытается справиться с недавней потерей. Симон Абкарян играет постановщика, который решает поставить пьесу о трагических событиях прошлого столетия, чтобы таким образом почтить память своей жены. Эта затея кажется безопасным способом уйти в работу, но репетиции быстро выходят из-под контроля. Анджела Сарафян появляется в образе таинственной незнакомки, чье участие в спектакле заставляет героя сомневаться в собственной памяти и реальности происходящего. Сэм Пейдж и Николай Кински исполняют роли актеров, чьи сценические судьбы неожиданно перекликаются с личной драмой постановщика. Джим Пиддок, Дебра Кристофферсон, Кортни Хэлверсон, Кристофер Клауси, Гэйл Кук и Майлз Крэнфорд заполняют кадр голосами труппы и зрителей, чьи реакции лишь подливают масла в огонь нарастающего напряжения. Авторы фильма отказываются от линейного повествования, смешивая сценические декорации с реальными локациями. Объектив скользит по старым фотографиям, скомканным листам текста, нервным взглядам в зеркало гримерной и тем минутам, когда герой замирает на середине сцены, не в силах отличить выученный текст от собственных мыслей. Диалоги звучат обрывисто, их часто заглушает шум прожекторов или внезапная тишина пустого зала. Сюжет не превращает историческую трагедию в сухой доклад. Он держится на попытке человека пережить личное горе через призму чужой боли, когда границы между ролями и жизнью стираются до неузнаваемости. Режиссёры не предлагают утешительных выводов. Они просто смотрят, как одержимость сменяется страхом, а желание всё исправить разбивается о неизбежность утраты. Лента не обещает громких откровений. После финальных титров остаётся ощущение старого дерева кулис и тихая мысль о том, что память часто живёт собственной жизнью. Она всплывает в случайных репликах, в умении выдержать паузу и в готовности принять тот факт, что некоторые двери остаются закрытыми навсегда, пока софиты продолжают слепить глаза, совершенно не интересуясь чужими надеждами и страхами.
