Суд над Адольфом Эйхманом в Иерусалиме стал одним из самых громких процессов двадцатого века, но за кулисами разворачивалась не менее напряжённая борьба за право показать слушания по телевидению. Режиссёр Пол Эндрю Уильямс переносит действие в начало шестидесятых, когда новость о предстоящих заседаниях вызвала шок, а продюсеры спорили о границах допустимого в эфире. Мартин Фриман исполняет роль телевизионного продюсера, вынужденного пробивать стену корпоративного недоверия. Энтони Лапалья появляется в кадре как режиссёр трансляции, чей документальный опыт быстро сталкивается с тяжёлой атмосферой зала суда и бесконечными правками чиновников. Ребекка Фронт и Энди Найман формируют окружение юристов и выживших свидетелей. Их встречи в тесных редакционных кабинетах редко обходятся без моральных дилемм. Камера держится вблизи. В кадре остаются потёртые катушки с плёнкой, дрожащие руки на монтажных столах, усталые взгляды через стекло переговорных и те минуты, когда привычный гул студийного оборудования стихает перед решением. Сюжет не торопится. Тревога копится постепенно, через ночные споры о монтаже, попытки согласовать кадры с властями и редкие разговоры в коридорах, где каждое слово приходится отмерять. Диалоги звучат естественно, музыка играет тихо, не перекрывая щелчков переключателей и далёкого шума города. Картина не пытается раздавать готовые ответы о природе зла. Она просто фиксирует, как непросто сохранить журналистскую честность, когда эфир требует чётких правил, а прошлое давит невыносимой тяжестью. История ведёт зрителя по знакомому маршруту, где граница между хроникой и вмешательством постепенно стирается. Напоминание о том, что самые важные трансляции часто начинаются с простого решения не отводить камеру от событий, остаётся с вами до финальных титров.