Послевоенная Испания середины сороковых редко становится местом для сказок, но именно в глухих горных лесах, где отряды зачищают партизанские тропы, начинается история девочки, находящей выход из кошмарной действительности через древние подземные ходы. Гильермо дель Торо не рисует беззаботную фантазию. Он сталкивает два мира: сырую, пахнущую порохом и засохшей грязью военную реальность с шепчущим, порой откровенно пугающим магическим царством. Ивана Бакеро играет Офелию без детского жеманства. Её героиня не грезит о принцах. Она проходит жестокие испытания, где каждое правило старинной книги требует не слепого послушания, а личной смелости, а цена за ошибку измеряется не выдуманным наказанием, а настоящей физической болью. Серхи Лопес в роли капитана Видаля существует в кадре как воплощение холодного порядка. Его аккуратные мундиры, размеренные шаги за обеденным столом и ледяная вежливость пугают гораздо сильнее открытых криков, потому что в этой системе каждый жест отточен для подавления. Мариверду и Ариадна Хиль дополняют картину голосами выживающих женщин, которые учатся молчать, прятать следы и защищать тех, кого мир уже давно списал в расход. Повествование движется рывками, то погружаясь в тесные каменные коридоры с вытертыми ступенями, то возвращаясь к скрипу сапог по гравию и тяжелому гулу армейских грузовиков. Дель Торо оставляет в фокусе бытовую фактуру магии: глиняные фигурки, пахнущие сырой землей, тяжелые железные ключи, блеск перепончатых крыльев у ночных созданий, долгие паузы перед тем, как переступить порог. Звук работает на контрасте. Тихий шелест страниц, тяжелое дыхание в темноте, внезапный звон разбитой посуды складываются в ритм, где чудеса соседствуют с угрозой. После финальных кадров не возникает ощущения легкой победы. Скорее остается тяжелое, но честное чувство, похожее на запах мокрого камня и старой бумаги, когда понимаешь, что настоящий выбор редко бывает удобным. Картина не обещает быстрого спасения. Это пристальный, местами беспощадный взгляд на то, как детская вера становится последней крепостью против взрослого безумия, и как порой одно тихое нет, сказанное в нужный момент, весит больше любых королевских титулов.
