Действие переносит зрителя в Нью-Йорк сороковых годов, где послевоенная усталость медленно уступает место экспериментам в искусстве. Джексон Поллок, художник с нестабильной репутацией и пустыми карманами, пытается найти собственный язык на холсте, но традиционные методы кажутся ему тесными и бессильными. Его жизнь меняется, когда он знакомится с Ли Краснер, художницей с чётким взглядом и жёсткой хваткой, которая быстро становится его музой, менеджером и главным критиком. Эд Харрис, выступивший одновременно режиссёром и исполнителем главной роли, отказывается от глянцевого формата классической биографии. Он помещает камеру прямо в мастерскую, где пахнет льняным маслом, скипидаром и дешёвым виски, а процесс создания картины больше похож на физический труд, чем на вдохновенный порыв. Марша Гэй Харден исполняет роль Ли, чья внешняя строгость постепенно даёт трещину под грузом мужского таланта, алкоголя и собственных отложенных амбиций. Дженнифер Коннелли и Джон Хёрд добавляют в историю голоса богемного круга, где споры о форме и цвете переплетаются с попытками удержаться на плаву в городе, который требует постоянной самоотдачи. Операторская работа избегает широких панорам, фиксируя капли эмали, падающие на бетонный пол, дрожащие руки при открытии новых банок, долгие взгляды в закопчённые окна бараков, где привычный шум джаза вдруг уступает место тяжёлому молчанию. Звуковое оформление почти лишено пафосных переходов. Слышен только хлюпающий звук кисти, далёкий гудок грузовика, обрывки разговоров, которые обрываются, потому что лишние слова уже не нужны. Сюжет не торопится подводить итог творческому пути или раскрывать финал внутренней борьбы. Он просто наблюдает, как попытка выплеснуть хаос на холст превращается в проверку на способность отличить гениальность от саморазрушения. В тесных квартирах Гринвич-Виллидж и на залитых солнцем деревянных полах сарая в Лонг-Айленде пахнет старой бумагой, пылью и остывшим кофе. Картина не пытается приукрасить легенду абстрактного экспрессионизма. Она напоминает, что любые художественные манифесты рассыпаются при столкновении с человеческой уязвимостью. Напряжение здесь растёт не от внешних конфликтов, а от тихого понимания того, что за беспорядочными линиями скрывается человек, вынужденный заново искать баланс между творчеством и бытом, пока вечерний свет не ляжет на разбросанные тюбики с краской.
