Датская чёрная комедия Мужчины и цыплята 2015 года начинается как дорожное путешествие двух сводных братьев, но быстро превращается в погружение в мир, где генетика решает всё, а семейные ужины больше напоминают цирковое представление. Режиссёр Андерс Томас Йенсен не пытается сгладить угры или натянуть на историю мораль, а честно показывает остров, где время будто остановилось, а законы природы работают по собственным, довольно странным правилам. Мадс Миккельсен и Николай Ли Каас играют братьев, чьи жизни до встречи с отцом состояли из одиночества, неудач и молчаливого ожидания чуда. Их поездка на заброшенный остров обрывает привычную рутину. Вместо долгожданного воссоединения героев ждут покосившиеся дома, странные соседи и родственники, чьи повадки и внешность заставляют усомниться в школьных уроках биологии. Давид Денсик, Сёрен Маллинг, Николас Бро и остальные актёры создают галерею персонажей, каждый из которых носит на себе печать чьей-то старой ошибки или необъяснимого эксперимента. Сюжет не гонится за научными объяснениями или логичными развязками. Он держится на бытовых столкновениях, неловких завтраках, попытках разобраться в запутанной родословной и тех минутах, когда привычный цинизм даёт трещину под весом внезапной близости. Операторская работа избегает широких пейзажных кадров, предпочитая тесные интерьеры, потёртые скатерти, смятые фотографии на полках и взгляды, в которых отчуждение постепенно сменяется осторожным любопытством. Звуковой ряд почти лишён пафоса, оставляя на первом плане скрип старых половиц, далёкий шум морского прибоя, обрывки бормотания и внезапное молчание, когда становится ясно, что кровь связывает людей крепче любых обещаний. Картина не раздаёт инструкций о том, как принимать свои корни, и не превращает абсурд в удобную метафору. Она просто наблюдает за тем, как непросто бывает найти своё место, когда семья оказывается совсем не такой, как представлялось. Братья продолжают разбираться в архивах и старых письмах, пока вечерний туман не опускается на остров, оставляя зрителя с ощущением подлинной, шершавой жизни и тихим вопросом, готовы ли они принять правду, какой бы неудобной она ни была.